Владимир Козлов: Российские власти посмотрели на опыт Белоруссии — Жуковские ВЕСТИ
Логин:   Пароль:

Гости

РАНЕЕ В РУБРИКЕ

[13:37 01.07.15] Комментариев: 10

Благотворительность в России больше, чем обычная благотворительность, порой, это единственный шанс спасти чью-то жизнь

[17:36 09.02.15]

Гость ЖВ. Перед выступлением в Доме ученых ЦАГИ лидер «Несчастного случая» побеседовал с ЖВ о ситуации в стране и мире, революциях и рефлексиях

[15:09 19.11.14] Комментариев: 3

Корреспондент ЖВ побеседовал с пианистом Борисом Гильтбургом перед концертом в ДК

[11:29 08.08.14] Комментариев: 8

«В России сейчас происходит репутационная катастрофа: на высоких постах находятся люди — не те, за кого себя выдают. Подлоги и фальсификации в научной деятельности — показатель того, как человек будет вести себя в других ситуациях, в другой работе»
ALEX_11_2017.gif

zhv_sold_6500.jpg

боковой_зима.gif

zhv_sold_4500.jpg

юлайф_матросов.jpg
  
kadri_reklama.gif 

zhv_sold_2500.jpg









Владимир Козлов: Российские власти посмотрели на опыт Белоруссии

Владимир Козлов: Российские власти посмотрели на опыт Белоруссии

Гость ЖВ. Известный писатель и журналист поделился своими мыслями о культурном феномене гопников, ситуации в его родной Белоруссии и переломном моменте в истории России

> Из досье. Владимир Владимирович Козлов (родился в 1972 в Могилёве) — белорусский русскоязычный писатель. Закончил Минский Лингвистический Университет по специальности «Английский язык», затем школу журналистики при Университете штата Индиана в Блумингтоне, США. Работал переводчиком, журналистом, редактором. Пишет прозу с 1998 года. Автор романов «Гопники», «Школа», «Варшава», «СССР», и др. Автор книг о молодежных субкультурах. С 2000 года живет в Москве.

- Владимир, ваш новый роман называется «1986». Тот год многим запомнился трагедией на Чернобыльской АЭС. Белоруссия, где вы жили в то время, пережила ее особенно тяжело. В вашем понимании, это событие стало неким переломным моментом в советской истории?
Это, конечно, был переломный момент. Я бы отметил несколько важных моментов: во-первых, чернобыльская катастрофа, как символ и демонстрация уязвимости этой системы. Во-вторых, в том же месяце, в апреле 1986 года, Горбачев впервые произнес слово «перестройка». И то и другое, как фон, есть в книге.

В принципе, я считаю, что к 86 году советская система дошла до некой крайней точки, развиваться после которой уже не могла. Перестройка стала попыткой ее реанимировать, но Чернобыльская катастрофа стала, как я уже сказал, демонстрацией ее уязвимости, и символом краха.

- Так все-таки, «У нас была великая эпоха», как писал Лимонов, и многие другие авторы, или же эта система изначально была гнилой и не жизнеспособной?
Она не была гнилой, но была чрезмерно жесткой и несправедливой. Красивые идеи были реализованы на практике очень убого. Так что я не согласен с теми, кто говорит о великой эпохе. Они берут только одну ее часть. Да, мы выиграли великую войну, не говоря о том, что, собственно, при других действиях этой войны можно было бы избежать, и то, что она была выиграна ценой огромных жертв. Да, мы были первыми, кто запустил человека в космос. Но уровень жизни обычного человека при этом был крайне низок. Человек не имел доступ к каким-то базовым вещам, жил в атмосфере фальши. Разумеется, я сужу с позиции того, что застал сам. Я хорошо помню начало 80х, когда мне было десять лет, и, естественно, я отлично помню 86й год. Моя позиция – это позиция пацана с окраины города Могилева, который жил в хрущевке и ходил в обычную, далеко не благополучную школу. Дети каких-то номенклатурных работников, живших в Москве, возможно, воспринимают эту эпоху как-то иначе. Хотя, к середине 80х, мне кажется, та система не устраивала уже никого. Ту же номенклатуру она не устраивала из-за того, что им хотелось жить богаче, ездить не на черных «волгах», а на «БМВ» и «Мерседесах». Это одна из причин того, что распад системы произошел так быстро.

- Тем не менее, в ваших книгах чувствуется ностальгия по тому времени.
Ностальгия связана с собственным детством и юностью. Когда тебе 14-16 лет, многих вещей ты еще, к счастью, не понимаешь. В этом возрасте нельзя видеть мир только в негативном свете. Так что если там есть ностальгия, а она там, безусловно, есть, то она не по совку, не по той политической системе, а по собственной юности.

- В ваших книгах очень много мелких деталей, точно приведенных цен, продуктов массового потребления того времени, о которых многие уже успели позабыть. Как вам удается все это вспомнить, это особенность вашей памяти или за этим стоит трудная и кропотливая работа?
Какой-то особенно сложной работы за этим нет. Если, к примеру, говорить о романе «СССР», то это и было одной из моих задач, постараться вспомнить все как можно точнее, поскольку в какой-то момент я начал чувствовать, что начал забывать некоторые детали. Большинство из них всплыли сами, возможно, это особенность моего мозга, но какие-то вещи пришлось проверять, например, что за день недели был 26 апреля 1986 года.

- Те гопники, о которых вы писали в своем первом романе, гопники конца 80х – начала 90х, сохранили ли они, на ваш взгляд, сегодня свое лицо, или же сильно изменились, может и вовсе исчезли?
К сожалению, они есть. Это нечто вроде социальной группы. Тогда, в середине 80х, когда происходит действие романа «Гопники» и следующей части трилогии «Школа», в таких районах, как Рабочий поселок в Могилеве, где я жил, их было очень много, большинство. У пацана, росшего там, просто не было альтернатив: он видел этих ребят, хотел быть таким, как они. Позже, в конце 80х – начале 90х, появились другие варианты: ты, например, мог быть неформалом, и не боятся быть бит теми же гопниками.

Сейчас, когда я приезжаю и в Могилев, или в какие-то другие небольшие города, я вижу точно таких же ребят, по менталитету, по психологии, даже по внешнему виду. Одежда, конечно, может несколько отличаться, но какое-то общее направление остается неизменным. Так что эта социальная группа никуда не делась, просто, к счастью, перестала быть доминирующей. Такое, в различных формах есть, наверное, во всех странах, и это неизбежно.

- Вы говорите, «к счастью», но в романе есть ощущение, что вы относитесь к ним с некоторой симпатией.
Я отношусь с симпатией к парням, которые попали во все это, потому что у них не было выбора. Это возраст, когда хочется быть, как все, хочется быть как они, именно поэтому ты действуешь именно так, а не иначе. К дегенерату, который избивает слабого, никакой симпатии у меня, разумеется, нет. Ну а потом, в этом большом социальном слое гопников были ведь очень разные люди. «К счастью» я употребил еще и потому, что человеку не находящемуся в этой среде, с ней лучше и не сталкиваться.

- Попробую подловить вас на противоречии: вы говорите, что невозможно было с ними не сталкиваться, и, в то же время, что наблюдали за ними со стороны.
А противоречия, собственно, нет. Это ребята, которые учились со мной в одной школе, жили в одном дворе. С ними нельзя было не общаться. Просто, когда мне было уже лет 14-15, я понимал, что мне не очень интересно слушать ту музыку, которую слушали они, не интересны бессмысленные драки «район на район». То есть, с одной стороны, я дистанцировался, не был частью этой их, назовем это, тусовки, а с другой, я постоянно с ними сталкивался и общался. И общение это было разным.

- Вы неоднократно говорили о том, что живете в Москве и полностью отрезали себя от Белоруссии. Но вы ведь следите за ее политикой, за тем, как там живут люди? В одном из интервью вы сказали, что не все там так радужно, как видится туристам. Пару лет назад я был в Минске, общался с совершенно разными людьми, и все они были довольны жизнью и существующим режимом.
Можно сказать, что я отрезал себя от Белоруссии в том смысле, что получил российское гражданство, но я там все равно бываю, поскольку там живет мама. Так что я знаю о ситуации изнутри. Да, действительно, внешняя картинка, особенно Минска, который очень чистый, вылизанный, красивый город, очень отличается от того, что происходит в стране на самом деле. Весной прошлого года случился экономический кризис, очень резко упала национальная валюта, соответственно подорожали все импортные товары, а импорта там очень много. Зарплаты же и пенсии поднялись незначительно. Так что уровень жизни в Белоруссии очень низкий, и сейчас уже люди не сказали бы всех тех вещей, которые говорили еще пару лет назад. Проблема, конечно, в том, что нет альтернативы, нет лидера оппозиции. Все эти годы Лукашенко вел такую хитрую и грамотную линию, что смог полностью зачистить поле и создать систему, которая держится только на нем самом. И я понимаю почему многие люди, даже моего поколения, голосуют за него: они понимают, что в случае если он уйдет, в стране начнутся большие перемены, слом всего. А людям даже 35-40 лет этого не хочется. Но я однозначно считаю, что это тупиковый путь. Этот режим продержится какое-то время, но потом все равно рухнет.

- Разве в России не та же самая ситуация?
Конечно, та же самая. Более того, я предполагаю, что российские власти посмотрели на опыт Белоруссии. Примерно ту же ситуацию, какая была в Белоруссии в 90е годы, я застал в России в двухтысячные. Это похожие процессы, хотя масштаб, естественно, совершенно разный.











Реклама

Последнее обновление: 22.01.2018, 20:32

«МосОблЕИРЦ» собрал только 43% платежей за коммуналку

рубрика: Экономика и ЖКХ